Девственник


Как полдневное небо, бездонна любовь. Как полночная птица, бессонна любовь. Но ещё не любовь – соловьём разливаться, – Умереть без единого стона – любовь. Омар Хайям Я вдруг поймала себя на мысли, что ни у одного мужчины не была первой любовью. Все те, кто насладились ароматом моего женского естества, до нашей встречи уже имели много романтических приключений и делились со мной опытом любви по взаимному увлечению или просто в порыве страсти. Желание быть с девственником нахлынуло потому, что мечта «быть единственной» в нашем бурном мире стала уже не актуальной. Оставалась только прихоть – быть первой. Поделившись своим наваждением с близкой подругой, я встретила удивлённый взгляд её «кошачьих» зеленовато-голубых глаз. Вздёрнув точёный носик, она вместе с сигаретным дымом выпустила мне в лицо едкое замечание: «Забудь это. Тебе уже тридцать пять, ты зрелая женщина, которой нужна интрига, игра. Что может дать тебе какой-то пацан, у которого ты будешь первой? Да и где его взять? В школе? Молодёжь сейчас с шестнадцати сексом занимается. Не можем мы изведать всего, чего хотим. Вот я никогда не прыгала с парашюта, – а так хотела! – и в подводной лодке не была. Ну, так есть же другие радости!» Вздохнув, Милочка, моя великолепная подруга, задумчиво продолжала: «В Японии есть философский сад камней храма Рёан-дзи. В нём пятнадцать камней разной величины расположены группами так, что с какого бы места на них ни смотреть, видно всего лишь четырнадцать камней. Это как напоминание, что невозможно познать и получить всё желаемое – что-то должно быть всегда скрыто…» Рассуждения моей умненькой подруги несколько умерили мою блажь. Мила – мы называли её просто Милашка – была старше всех в нашей компании, однако хорошо в неё вписывалась. С фигурой модели-подростка, весёлая и обаятельная, она никогда не говорила о своём возрасте, и только то, что она была матерью 25-летнего сына, наводило на размышления. В Милкиных глазах постоянно присутствовало соблазнительное обещание. Она как бы всегда была «на выданье». А ещё она в любой момент могла сделать всякий жест со страстью. Даже взять стакан воды. Для многих это просто движение. Она же делала полукруг рукой, как в танце, и сначала коснувшись стакана, приподняв, обнимала его пальцами, затем касалась губами медленно, словно целуя… Я знала её около восьми лет. И каждый раз в день её рождения, встречая меня на пороге, на мои традиционные поздравления она кокетливо вздыхала: «Ну вот, я уже вступила в бальзаковский возраст!» Зная, что так говорят о 30–40-летних женщинах, я всё время недоумевала, куда же она «вступила». И ещё меня жгло подлое любопытство: «Почём сейчас молодильные яблочки?» Однако Милка, видя, что я всё ещё не рассталась с желанием быть у кого-то первой, вдруг выдала: «Ну уж если тебя так заело, есть у моего сына приятель. Ему двадцать два, а он всё учится, занят – не до девушек. Очень способный парень, программист. Мой Славик уже переживает, что тот девственником останется. Вот и попробуй его в себя влюбить. Разница в возрасте у вас гораздо меньше, чем у нашей примадонны с её мужьями. В общем, пошлю я его к тебе установить компьютерную программу, а там дело техники». Виталик оказался достаточно симпатичным парнем и при всей занудности программиста даже пытался шутить. Я, изображая интерес и кивая в нужный момент, выслушала лекцию про современные компьютерные технологии. При этом я фантазировала, представляя себя в его объятиях. Но, даже выпив вина за знакомство и проведя в беседах часа три, я не почувствовала и искры симпатии к «компьютерному гению». Теряя всякий интерес к своим причудам, решила, что с «парашюта прыгать не буду и в подводную лодку тоже не хочу». Однако часто надуманное нами случается наяву. Ведь мудрость гласит: «Будь осторожен в желаниях своих, ибо могут они свершиться!» Дела в бизнесе шли неплохо. Я наконец-то купила квартиру и была счастлива, что у моего сына будет отдельная комната, а мои родители не будут меня доставать своим ворчаньем. После окончания затянувшегося ремонта я пригласила Милку посмотреть на мою новую жилплощадь. И, выслушав некоторую критику, приняла её вердикт: «Новоселье, конечно, обязательно. Все наши придут, ну и нужные люди, как всегда. А ещё, и на этом я настаиваю, квартиру надо освятить, очистить – мало ли с какой энергетикой здесь люди жили. Я приведу своего друга, священника. Это мой духовник. Он всё сделает как надо». Я с трудом поверила: Мила-Милашка и духовник – понятия несмешиваемые. Но, устав от ремонта и всей этой кутерьмы, я не спросила подробностей и была согласна даже и на Папу Римского. Итак, день новоселья был назначен. Народу было человек пятнадцать. Мама и тётка с утра стояли у плиты, поэтому стол, как всегда, ломился от разнообразных яств. Все уже расселись, и тогда, по своему обыкновению опоздав, появилась Милка в сопровождении священника. Мои представления о каком-то дьячке с крючковатым носом и острой бородкой были напрочь рассеяны. Отец Алексей оказался мужчиной лет сорока, спокойным и достойным, как и подобает быть служителю церкви, с глубоким взглядом серо-голубых глаз, точно с картины Рериха «Возлюби ближнего своего (Господом своим)». Его нельзя было назвать красавцем, вовсе нет, но была в нем особая стать, как у генералов, политиков или людей, обладающих неординарными физическими качествами, позволяющими им при любом росте казаться на голову выше других. Отец Алексей очень легко и непринуждённо вписался в нашу компанию, где все были «не слабы» поесть и выпить. Он мог поддержать разговор на любую тему, проявляя удивительную осведомлённость в истории, политике и бизнесе. Вытащив Милку на балкон покурить, я с нетерпением ждала объяснений, но, обычно разговорчивая, моя подруга была в этот раз немногословна. Помолчав, Мила сказала: – Когда мама умерла на моих руках, мне было совсем плохо. Тогда мне и рекомендовали отца Алексея. Я приходила к нему пообщаться. Он очень образован, обладает особыми знаниями, преподаёт в семинарии. Я не разбираюсь в иерархии, но знаю, что он из посвящённых – тех, кто отказывается от женщин и права иметь семью ради служения Богу. Я подняла на подругу дерзкие глаза. – Ты хочешь сказать, что он… – пробормотала я. – Не знаю, девственник ли он, но это не то, что тебе надо. Я не рассказывала тебе о нём. Он особенный. Не твой тип, – вздохнула Милка. Чувствуя досаду, я взглянула в лицо своей подруги, любуясь зрелой красотой женской осени. Стараясь понять её, рассуждала: «Да, она постарше меня, но всё ещё очень лакомый кусочек. Может она сама испытывает к Алексею некоторую страсть, ревнуя и оберегая его святость от таких “ведьмочек”, как я». Мне были известны все её былые романы. Милочка со своим Борюсей уже как пять лет была в любви и гармонии, однако постоянно пребывала в каком-то флирте. Как сама выражалась, «чтобы быть в тонусе», типа охотничьей собаки, сохранить «нюх и блеск шерсти», ведь «сколько волка не корми»… Вечер удался на славу. Алексей прочитал молитву и благословил всех нас. Прощаясь, я с благодарностью вложила в руку Алексея сложенную купюру, но он не принял денег. – Вы можете сделать благотворительный взнос на счёт реабилитационного центра для детей, больных церебральным параличом; я там работаю куратором и бываю каждый день. Вы сами приходите к нам, мы приглашаем бизнесменов для помощи, – спокойно глядя мне в глаза, произнёс он на прощанье. Любопытство покорило меня, или что-то ёкнуло душе, но на следующий же день я помчалась в этот центр, где мой новый знакомый встретил меня так естественно, будто точно знал, что я приду. Я стала бывать там сначала несколько раз в неделю, а потом почти каждый день, помогая Алексею во многих вопросах, от доставки оборудования до отправки некоторых детей на лечение за границу. В наших беседах было что-то особенное, почти магическое. Во мне родилось чувство привыкания и нежности, я словно оттаяла, будто после долгой зимы падаешь в тёплое море. И этот, точно как Милка сказала, «особенный» человек как никогда и никто позволил мне возвыситься над суетой, убегая из мира повседневных дрязг и вещей, понять своё предназначение, просто «возлюбить ближнего». Последние лет пять, крутясь по жёстким законам бизнеса, я привыкла к определённому типу мужчин, которые были слишком грубы и заняты для нежных чувств. Не выпуская из одной руки мобильник и давая распоряжения о переводах и поставках, они другой рукой расстёгивали ремень брюк… Эти мужчины видели меня как партнёра по бизнесу, самку или продажную девку, готовую на всё за выгодный контракт. А теперь с Алексеем, в душевной чистоте и нежности, я чувствовала особую эйфорию. Мы беседовали с ним о нашем понимании Библии, о Ветхом Завете, о Песнях Соломона. Он рассказал, что ещё в детстве, после трагической смерти родителей решил посвятить себя служению Богу полностью и без остатка. Я осмелилась спросить, почему же он отказался от права иметь семью и детей, почему отказался от любви. – Все существа – дети мои, и я люблю их всех. Недостойных люблю так, чтобы были они достойны любви, а достойных – чтобы были ещё достойнее, – спокойно ответил он. – Но это не та любовь! – пыталась возразить я. Его ответ был прост: «Любовь – всегда любовь, если это любовь истинная». И всё же я пыталась уловить в его глазах особый блеск, который зажигается в мужских глазах от горячего чуда женского тела. Однажды в нашем разговоре о вопросах мироздания и о том, почему так несправедливо, когда рождаются дети-инвалиды, всегда очень сдержанный Алексей достойно и спокойно произнёс: «Однако иногда Создатель достигает совершенства… Вот как в тебе: и ум, и красота, и женственность». После этих слов у меня перехватило дыхание. Я не знала, принимать ли это как руководство к действию или просто как его очередной философский вывод. *** Мне виделось, как он бесшумно входит в полумраке летней ночи и начинает снимать с себя точёный серебряный крест, чёрную рубашку… Заворожённым взглядом я слежу за ним, боясь пошевелиться и спугнуть «птицу счастья». Я подхожу и, обнимая, растворяюсь в нём, чувствуя себя Евой из его ребра… Свою женскую тоску и одиночество я выдохнула в его ром трепетным поцелуем: «Единственный мой!» И он был совсем не робок для нашей первой ночи, так легко сливаясь со мной, вознося меня туда, где звучат песни Соломоновы: «Положи меня, как печать, на сердце твоём, как перстень на руке твоей, ибо сильна, как смерть, любовь...». Волнующе звонили венчальные колокола! Моя ладонь с обручальным кольцом на пальце в его руке. А звон всё сильнее, сильнее. Я вскочила, сбросив липкую простыню. Это был только СОН, сладкий и тревожный. А тот звон… – мои телефоны звонили, перекрикивая друг друга. В предрассветном сумраке я схватила трубку, услышав любимый голос: «Извини, что разбудил. Меня срочно направили в Иерусалим со специальной миссией. Там сейчас неспокойно. Я вылетаю через три часа. Звоню по дороге в аэропорт, хочу зайти на минутку». Сдерживая слезы, я встретила Алексея с дрожью в голосе: «Хочу поехать с тобой!» Так когда-то я говорила отцу, часто бывавшему в командировках. «Конечно, доченька», – был его обычный ответ. Но детство давно закончилось, и я услышала другое. – К сожалению, это невозможно. Только представителям духовенства разрешено быть там, – обнимая меня рериховским взглядом, произнёс Алексей. Он ритуально снял с себя серебряный крест и, надевая его мне на шею, ласково положил руки мне на плечи. Я заставила своё сердце замереть и, как вода, превращённая в лёд, хотела окаменеть, услышав на прощанье: – То, что мы чувствуем друг к другу, милая, дано нам Богом, но им же нам предназначены разные дороги, которые суждено пройти каждому свою. И помни мудрость царя Соломона: «Всё проходит...»