October 5, 2018

October 5, 2018

February 23, 2018

February 23, 2018

February 23, 2018

December 26, 2017

Please reload

Отрывки из повести ВЕТЕР

June 20, 2017

 

 

                                                           ПАРИЖ     ( Главы повести представлены выборочно, не по порядку, как в книге)

    Каменные химеры с высоты стен собора Парижской Богоматери взглянули на меня с надменной, насмешливой гримасой. Я не спеша вошла в храм и, присев на скамью, растворилась в атмосфере возвышенности и покоя.
Стук женских каблучков нарушил мои мысли, и я краем глаза заметила изящную женщину, одетую модно и дорого. Она опустилась на соседнюю скамью. Сквозь гулкое пение органа я услышала шёпот: «И прости нам прегрешения наши, как мы прощаем должникам нашим…»
  Русская речь слышна в Париже повсюду, но я всё же из любопытства чуть повернула голову, чтобы лучше разглядеть ту, что молилась. Молодая блондинка, склонившись, шевелила губами. Она вдруг подняла голову и резко повернулась в мою сторону. Пронзительный, серо-голубой взгляд скользнул по моему лицу. И я не поверила своим глазам!
Из памяти далёкого детства, прошедшего в сибирском городке, во мне прозвучали слова нашей учительницы рисования:
– Рисовать с натуры сложно, но нарисовать что-то по памяти ещё сложнее. Вот ты, Таня, посмотри внимательно на свою соседку Катю и попробуй её нарисовать.
Я тогда подвела к окну хрупкую девочку и в тусклых лучах сибирского солнца долго разглядывала задумчивое бледное лицо, обрамлённое тёмно-русыми завитками: нежная кожа, пухлые губы, не по-детски нахмуренные тёмные брови вразлёт и глаза, серо-голубые, как байкальская вода…
– Катька?! Семёнова? – прошептала я. Женщина вздрогнула и застыла в оцепенении.

 

 

                                                    ЛЮБОВЬ

 

На лето Катя была принята в геологическую экспедицию. Неля опекала её как могла.Встретив приехавшую родственницу, Неля по-дружески распорядилась:– Со мной в палатке будешь. Она трёхместная, большая. Жених мой скоро приедет, мы с ним на одном факультете. Пока вместе не живём: у меня родители строгие. Свадьба в октябре. Тогда и начнём новую жизнь.

Геологические будни были Катьке привычны: тайга, скромная пища, из развлечений только рассказы о приключениях в походах, шутки да песни у костра.

У начальника партии было ружьё, и охотница на радость всем постреливала дичь, угощая геологов свежей зайчатиной, а вечерами развлекала народ меткой стрельбой по банкам, наполняя тайгу гулким звоном.Она не ожидала, что скоро услышит иной, новый звон во всём своём теле: пение нахлынувших чувств. Её, таёжную царевну, знающую все шорохи и дыхания лесные, осторожную и ловкую, неожиданно настигла Любовь.+

Коля приехал под вечер на попутке. Неля с радостным криком бросилась ему на шею. Она каждому представила своего жениха с особой гордостью.

Катя приблизилась к высокому темноволосому парню и мгновенно ощутила непонятную тревогу. С первого дружеского пожатия она знала, что теперь в её жизни всё станет по-другому. Катя не умела это объяснить, как не могла справиться с горячей волной, что врывалась в дыхание, когда Колин взгляд останавливался на её лице. Не могла Катя победить в себе и гнетущее беспокойство, мучительно сознавая, что этот парень принадлежит другой.

Как-то вечером, сидя у костра и разглядывая звёздное небо, вспомнили о примете загадывать желание с падающей звездой. Николай с улыбкой спросил Катю:– Ну а у тебя желание-то есть? Мечты? Ты не говори, если секрет.Катя подёрнула плечами:– В Париже хочу побывать. Я про этот город читала много. Хочу сама увидеть, так ли там всё, как в книгах написано.Коля с улыбкой прошёлся по струнам гитары, тихо напев:– Ты что, мой друг, свистишь? Мешает жить Париж? Ты посмотри, вокруг тебя тайга, ла-ла-ла-ла… В Париж? Желание хорошее. Только девчонки, ровесницы твои, другие мечты лелеют: о любви мечтают, за хорошего парня замуж выйти.Колины глаза весело блестели.

– Тот, кого люблю, жениться собирается, поэтому в мечтах только Париж остался, – вдруг неожиданно для себя выпалила Катька, оборвав разговор.

.Особой болью была одна ночь, когда разбуженная лёгким шорохом, Катя вдруг услышала.– Да спит она! Иди сюда, милый! – Нелькин голос шелестел в темноте. – Тесно тут в спальнике, иди на пол.Сквозь сон Катя слышала сдавленный смех, частое дыханье и звук долгих поцелуев, переходящих в постанывания.

Приподняв голову, в бледном свете луны, проникающем через узкое окно палатки, она увидела очертания совершенно раздетой парочки, лежащей на войлоке между раскладушками. Когда глаза привыкли к тусклому свету, Катя разглядела сплетённые в объятиях руки и раскинутые ноги, то замирающие, то двигающиеся быстро в такт срывающемуся дыханию. Вскоре палатка наполнилась запахом разгорячённых тел и каким-то странным волнующим сладковато-кислым ароматом.Катька лежала, как скованная, горя от непонятного возбуждения. Колины голые плечи были так близко, что она едва сдерживала желание коснуться их.

Остаток ночи Катька прометалась как в бреду. А с первыми солнечными лучами она бросилась в тайгу, чтобы, зарывшись в густую траву, дать волю слезам. Внезапно кудрявый лист бросился ей в глаза. «Бешень-трава» – так явно вспомнились ей слова бабы Стёпы. «Расти-расти, травка! – всхлипывая, прошептала Катя. – В конце лета я тебя сорву. Ты будешь мой, Коленька! Хоть с бесами – да будешь, иначе не вынести мне этой боли!»


               


                КОЛЯ

– О! Катюха! Какими судьбами?
Коля приветливо встретил Катьку на пороге.
– А Неля-то в Новосибирске! Ну, я найду, как тебя угостить. Проходи.
– Я вот приехала всё про институт узнать, книги купить… – как бы оправдываясь, объяснила Катя.
Они накрыли стол вдвоём, так естественно болтая и расставляя посуду, что Катя, досадуя, не могла избавиться от мысли: как было бы здорово вот так быть с ним каждый вечер, окунаясь в это тёплое счастье как сейчас. Видеть его, просто чувствовать рядом. Выставив на стол привезённые таёжные соленья, Катя пододвинула плоскую бутылку с деревянной пробкой.
– А это что?
Коля раскладывал еду по тарелкам.
– Это? – Катька замялась. – Да баба Стёпа настойку сварила. Зимой она хороша. Попробуй вот.
Она налила полный стакан, и Коля выпил, похвалив удивительный вкус. 
Засиделись допоздна. Николай рассказывал весёлые истории о прошлой студенческой жизни. Катя млела от его голоса. В глубине души ей казалось, что каждая её клетка издаёт какой-то особый звук, зовущий, манящий, который слышала она когда-то в детстве в тайге. Тогда впервые, вздрогнув от трубного пения сохатого, она с удивлением взглянула на отца и услышала его ответ: «Это он самку зовёт. Тоскует. Гон у них…»
– Я тебе в кабинете постелю.
Коля разложил диван и пожелал спокойной ночи.
Катька разделась, ощупывая своё пылающее тело и шепча, как в бреду: «Забыть, забыть его надо! Он со мной как с ребёнком! А ведь всего на шесть лет старше. Вырвать его надо из сердца, как колючий сорняк!»
Она долго смотрела в темноту. Часы на стене показали полночь. Терзаемая и желанием и страхом, она решительно встала: «Уеду! Сейчас ночью уйду. Вокзал тут рядом. Первая электричка в Усолье в два ночи. Не могу больше терпеть! Только вот гляну на него одним глазком на прощанье…» Катя накинула халат и тихо направилась в спальню.
Вслушиваясь в ровное дыхание, Катя присела рядом и долго глядела в полумраке на лицо любимого. Неожиданно Колины ресницы дрогнули, и он, приподнявшись, посмотрел на неё томно и влажно. Приблизился, погладил её колени. Застыв в оцепенении, она следила за этими движениями, молча гладя его волосы.
– Катюша… – выдохнул он, прижимаясь ближе и увлекая её на постель.
Вьюга стучала в окно, уличный фонарь моргал тревожным мерцанием, и «таёжная царевна» чувствовала, как душа её вырывается из груди и возвращается вновь. Катя впервые наслаждалась ощущением мужского тела. Она, привыкшая видеть совокупление животных, вдруг поняла, каким блаженством может быть человеческая страсть…
Колёса электрички глухо стучали по замёрзшим рельсам. Катя, через подёрнутое инеем окно, вглядывалась в проплывающие пейзажи. Она, упиваясь своим сладким страданием, видела в морозных искрах весь минувший день: утреннее пробуждение рядом с любимым; его смятение, бесконечные извинения и терзания укорами совести, когда он, пряча глаза, скомкал испачканную простыню; их прощание на вокзале, оборванное торопливым поцелуем и робким объяснением:
– Прости, Катенька, не знаю, что на меня нашло. Как не в себе был…
И её ответное:
– Не кори себя, Коля! Я тебя с первой минуты полюбила, как увидела. Вины твоей тут нет, и тайна эта только наша. Никто не узнает.
Катя часто вспоминала все подробности той запретной близости. В ней теперь родилось что-то новое. Чувство притупленного стыда и одновременно азарта, как у карманной воровки, впервые заполучившей чужое и желанное. И ещё – всезатмевающая любовь, от которой она уже не страдала, а любовалась как чем-то своим, естественным. Так любуются своим отражением в зеркале повзрослевшие девочки…

 

                                                                        ПОБЕГ

 

    В тот угрюмый осенний день облака нависли над сибирским городком свинцовым одеялом, предвещающим первый снег.

Светка, запыхавшись, влетела в небольшое помещение почты.

– Кать, когда заканчиваешь? Дело есть.

– Что ты орёшь-то так? Заведующая ещё не ушла! – прошептала Катя.

Сестра приглушённо затараторила:

– Слушай, тут возможность заработать подвернулась. Михалыч, директор наш, говорит, что начальство из Иркутска приезжает. Двое их. На охоту и в баню после. Так вот, надо им стол накрыть. Всё уже приготовлено, только подать да убрать потом. Они хорошо платят. Вот задаток дали, – Светка потрясла увесистой пачкой рублей. – Михалыч говорит, что не управиться мне одной. Советовал взять подругу. Да я лучше тебя возьму – деньги-то не лишние!

За накрытым столом гости в компании егеря Павла с азартом обсуждали подробности охоты, то и дело подливая друг другу водку. С сёстрами обращались бесцеремонно, приказывая по-барски: «Дай! Подай! Убери!»

– Не нравятся мне они. Мерзкие, и не начальство, а какие-то, похоже, бандюги – прошептала Катька.

– Да ладно тебе! Скоро напьются да и уедут, а платят так, как ты на своей почте за месяц не заработаешь! – хмыкнула Светка.

Один из приезжих, грузный, с распаренным после бани красным лицом, поманил Светку пальцем: «Тарелку бы надо сменить, хозяйка!» Катя вздрогнула, обернувшись на грубый хохот. Краснолицый, усадив на колени подошедшую с тарелкой Свету, стал её тискать. Второй из гостей, коренастый, коротко стриженный, весь вечер сидевший тихо, лишь опрокидывая водку рюмку за рюмкой, решительно встав, с влажной улыбкой направился к Кате.

– Засиделись мы. Пора бы размяться, девки!

– Пусти! Не было такого уговора! – вырывалась Светка.

– Да что вы из себя целок корчите?! – прохрипел коренастый. – Тут мне донесли, одна из вас дитя нагуляла от солдатика, что ли. А мы чё, хуже?!

Он  медленно вытащил из брюк ремень. Намотав его на руку, процедил, кривя губы в садистской улыбке:

– Как ублюдков рожать – они горазды, а как почётных людей уважить…

– Вы, мужики, полегче! Зачем девок обижать? – вступился егерь.

– А ты молчи, холуй! Пошёл вон! Иди лошадей посмотри! – грубо оборвал его краснолицый.

– Ох, давно хотел такую неприступную! – коренастый сделал шаг к Катьке. – Иди сюда, шлюшка деревенская. Посмотрим, что у лесной у козочки под хвостом!

Катькин взгляд скользнул по избе. Заметив в углу ружья, она в миг схватила одно из них.

– Ты это брось, дура! Поставь ружьё на место! Лучше по-хорошему, а то я сестрёнку твою пощекочу! – краснолицый, резким движением порвав на Светкиной блузке ворот, приставил к её нежной шее схваченный со стола нож.

Два  выстрела прозвучали почти одновременно. Грохот падающих тел смешался со смачным матом Павла и Светкиным визгом.

Катя рванулась к дверям. Выскочив из избы, дёрнула поводья привязанного коня.

«Убила я! Точно застрелила!» – стучало у неё в голове в такт лошадиным копытам. Сухим ртом хватая резавший её ветер, она, как наяву, видела перед собой дрогнувшее тело с дыркой во лбу того, кто направлялся к ней и сползающего со стула «краснолицего» с окровавленным виском.  В горле у Катьки клокотало, в висках гулко стучала кровь.

Остановив коня на опушке, охотница хлопнула его по крупу:

– Пошёл отсюда! Пошёл!

Теперь таёжными тропами к сторожке – бежать туда, что есть сил. И она побежала. Время дробью колотилось в голове. Сколько? Час? Два?. Оцарапанная ветками, в полумраке… Вот он: овраг и землянка.

Зарывшись в тёплый тулуп, Катя ещё бредила в плену скомканных мыслей, когда в предрассветной тишине прозвучал знакомый звук, похожий на трещотку. Это был условный сигнал, что рядом свои. Отец ещё в детстве научил девчонок свистеть по-птичьи. Катя на дрожащих ногах вылезла из землянки навстречу сестре. Светка хоть и была с опухшими от слёз глазами, но рассуждала смело и спокойно:

– Бежать тебе надо, Катька! Троих ты положила. Нас с Павлом полночи в ментуре держали. Хоть всё за тебя: защищалась ты, но народ ты подстрелила непростой. Ищут тебя, уже на ферме были. В общем, так, я тебе тут все собрала: кое-что из одежды; деньги, что были; корни сибирские, что силу дают. Это – желчь песцовая. Она запах отбивает – может, с собаками будут искать. Подошву смажь. В центр тебе надо подаваться. Вот адрес. Сослуживец отца   живёт недалеко от Ленинграда, город Кингисепп,  у них общие дела по пушному промыслу. Я ему сегодня позвоню, чтобы приютил тебя на время. А ты сейчас бегом на Зыряновскую. Но не на станцию – ни-ни! – ищут тебя, а километром дальше. Там рельсы в гору идут – поезд медленно ползёт, особенно товарняк. Прыгай на него. Так на перекладных и доберёшься. Да, вот паспорт мой. Мы похожи. Они ведь Екатерину Семёнову ищут, а не Светлану Бельскую.

– Да уж, похожи! – всхлипнула Катька, бросив взгляд на статное Светкино тело и красивое лицо, но, вытерев слёзы, положила паспорт в приготовленный рюкзак.

Чёрное набрякшее небо стало сереть, и тайга наполнилась скупым осенним щебетанием и ледяным запахом рассвета.

Они обнялись, вздрагивая в рыданиях и понимая, что увидятся не скоро. Обернувшись на прощание, Светка вздохнула:

– За дочку не волнуйся. Она моя, как и твоя, и куда весточку послать сообразим. Устройся там только.

Катя смазала песцовой желчью подошву крепких ботинок, задыхаясь от горькой мысли: «Вот оно как бывает: сама я тут зверьё загоняла, а теперь меня с собаками искать будут. На меня теперь охота идёт!»

Глотая сырой туман, она бежала по тайге, как быстрая косуля. Вот уже и станция – видно с горы. И поезд скоро. Надо успеть. Затаиться и ждать.

Катька старалась успокоить колотящееся в груди сердце, раздираемое тоской и болью. Голова её гудела от напряжения бессонной ночи и всего пережитого за последние часы. Вдруг ей стало по-детски жалко себя. Это бегство и чувство затравленного зверя разом рухнуло на хрупкие плечи нежеланием жить.

Что-то влажное коснулось её щеки. Что это? Первый снег или слеза? Катя подняла глаза на хмурое небо: «Мама! Мамочка! Всегда эти облака между нами. Я никогда тебя не видела, только представляла, как ты могла бы меня приласкать. Так сейчас пожалей меня! Помоги!»

Вдалеке застучали колёса. Всё ближе, вот уже и первые вагоны. «Мамочка, не хочу жить! Я сейчас приду к тебе, и мы встретимся!» – Катька смотрела под колёса, стараясь решиться.

«Мама!» – детский крик прозвенел в её теле. Судорожно оглядевшись, Катя видела только таёжные сопки, сурово смотревшие на неё серо-зелёными глазами, как бы осуждая за греховные мысли.

«Ариадна! Доченька моя, не могу я тебя сиротой оставить! Бежать, бежать надо!» Изловчившись юркой лисицей, Катя прыгнула в проходящий вагон и крепко вцепилась в поручень.

 

                     «А МЫ ХОТЕЛИ ПРОСТО УЦЕЛЕТЬ...»

 

    Бои у села Старые Атаги не прекращались уже вторую неделю, и вся руслановская «гвардия» была брошена на подкрепление основных сил боевиков в этом районе.

Катька никогда не была в открытом бою. Это было жуткое зрелище, когда вокруг стреляли из всего, из чего только можно. Снайперы вперемешку с боевиками были разбросаны по разным позициям.

Катя лежала рядом с Нинкой, давая короткие очереди из автомата. Стрелять из снайперской винтовки было бесполезно из-за дыма и пыли. Вокруг был плотный огонь. Катька даже не понимала, куда она стреляет. Начался миномётный обстрел. Мины падали и разрывались недалеко за спиной.

Страх и ужас заползали внутрь, холодными змеями жаля кишки. Все мышцы сжались в тугую пружину, как от холода или от боли.

Так продолжалось несколько часов. Никто не сдавал позиции. Разрывы от снарядов веером ложились всё ближе; пули поднимали фонтанчики грязи, заставляя в поисках защиты прижиматься ближе к земле. Кто-то подбежал и упал рядом. Это был Шамхан, брат Руслана. Он кричал, что надо отходить, что потери большие и силы неравные.

Внезапно его голос заглушил какой-то страшный шум внутри земли, словно гулкие толчки действующего клокочущего вулкана. Нет, этот шум доносился не из-под земли! В воздухе вдруг появилось несколько самолётов, сотрясая всё вокруг свистящим и колотящим звуком.

Уже никто не стрелял. Чеченцы заметались, ища укрытия. Федералы после некоторого замешательства стали менять позиции, чтобы не угодить под бомбы своей авиации. Бегущие и кричащие люди, земля и сама Катя – всё вдруг качнулось, и огромный столб грязи, поднявшись совсем рядом, обсыпал её горячими колючими брызгами.

Крики раненых и умирающих, смешавшись с пронзительным гулом улетающих бомбардировщиков, резали слух, заставляя замирать сердце!

Услыхав знакомый, что-то бормотавший голос, Катя слезящимися от копоти глазами огляделась вокруг. Нинка! Её правая рука была похожа на кровавое месиво, распоротая куртка обнажала раненый живот.

Катька подскочила, на ходу отстёгивая от пояса аптечку, и, бессвязно шепча слова утешения, сделала Нинке обезболивающий укол. Потом стала накладывать жгут на её руку выше локтя. Опять началась стрельба. Визг пуль, стук сердца, шум в голове смешались в давящую лавину. Катя слышала крики, что надо уходить, что чеченцы отходят. Кто-то крикнул ей почти в ухо:

– Уходим! Что ты там возишься, Пэрис?!

Это был Шамхан. Лицо у него было в крови, потные руки дрожали.

– Оставь её! Не довезём! – крикнул он, глядя, как Катька стягивает Нинкину руку.

– Я уже жгут наложила. Сейчас к машине потащу, – Катя старалась перекричать грохот стрельбы.

– Какой жгут?! А это что? – Шамхан показал на Нинкин живот, из которого почти вываливались розовые внутренности. Видя, что Пэрис его не слышит или не хочет понять, он махнул в сторону ревущего мотором бронетранспортёра.

Катя дрожала от напряжения и боли, когда подтащила Нинку к БТР. Там уже лежало несколько раненых боевиков – все остальные отстреливались. Вдалеке были слышны смачный русский мат и хриплые вопли чеченцев. Вскоре один за другим боевики заскочили в машину, и БТР рванул, яростно скрепя колёсами.

Внутри было тесно. Катька сидела на полу, держа на коленях голову подруги. Та, то приходила в сознание, то отключалась. Нинкина одежда сочилась кровью. В момент очередного «пробуждения» Нина, вцепившись в Катину руку, притянула её к себе:

– Слышь, Перец, не дотянуть мне… Там конверт синий, в моей тумбочке… Прочитай и всё исполни. И тетрадь… Это книга моя – «Ветер войны»… Обещай… клянись! Ветер. Ветер.

– Силы береги – Катька замотала головой. – До базы не так далеко. Вылечат. Обещаю, всё сделаю.

Машину резко тряхнуло на повороте, и Нина опять провалилась в небытие. В сознание она уже не пришла. Её тусклый взгляд был направлен вверх, бледные губы окрасила красно-бурая пенящаяся жидкость.

Катька со вздохом провела ладонью по Нинкиным векам и откинулась назад. Шальные пули звенели по обивке бронетранспортёра, забивая гвозди в сердце. Снайперша лежала рядом с ранеными, всё ещё обнимая умершую подругу, и чувствовала, как пустота и разбитость наполняют её тело. Катя не понимала, зачем она здесь и откуда все эти люди. Мелкий дождь слезами с небес, смешиваясь с кровью и пылью, колол измученное лицо.

Тяжёлая скорбь сковала ослабевшие мышцы. Катя впервые ощутила всю бессмысленность своей короткой жизни. Она чувствовала себя пленницей, закованной в цепи, и, как этой невольнице, ей хотелось истошно кричать, разрывая оковы.

Рукав Катиной куртки застыл бурой коркой Нинкиной крови. Перед глазами охотницы сквозь слёзы вдруг появилось морщинистое родное лицо бабы Стёпы и прозвучал её голос: «Вот, Катька, ты ж непутёвая, опять в брусничном варенье извозилась!.»

Шамхан, поняв, что Нинка уже не дышит, буркнул:

– Говорил, не довезём. Ещё километров пять – и закопаем. Не на базу же её тащить!

Катька промолчала даже на его «закопаем», а не «похороним». Ей как будто было уже всё равно. Она даже не могла открыть глаза, когда машина остановилась и чьи-то руки забрали лежащее рядом тело. Мысли словно наждаком скребли душу: «Сначала Любка, потом Нина. Может, скоро и мой черёд…»

Руслан ждал их на въезде в Довго. Обменявшись парой слов с братом, быстро подошёл к Катьке:

– Жива! Слава Аллаху!

– Сегодня не приду, одна хочу побыть, – хрипло выдохнула Катя. Командир понимающе кивнул. Он, всегда сдержанный, в эту минуту не скрывал волнения.

Катя зашла в женскую казарму. Снайперши печальным взглядом окинули её залитую кровью грязную одежду – новости на войне узнаются быстро.

В синем конверте, найденном в Нинкиной тумбочке, было письмо. Красивым почерком старательной ученицы написано несколько строк: «Если кто-то из вас – Перец, Лайма или кто-то ещё – держит этот листок, значит, душа моя сейчас летит к звёздам. В тетради моя книга. Прочитайте и простите меня. Война – это, лес рубят – щепки летят. Моё последнее желание – чтобы книга была опубликована. Желаю вам всем долгой и счастливой жизни! Марина Фролова».

«Так, это её настоящее имя. А за что простить? И “щепки летят”? Что это все значит?» – рой мыслей, назойливыми осами кусая воспалённые нервы, не давал Катьке покоя. Она достала толстую тетрадь. Почерк разборчивый. На первой странице изящно выведено: «Ветер войны – Марина Фролова – Памяти моего отца Фролова Анатолия Никитовича, подполковника Северо-Кавказского военного округа, посвящается».

Скинув с себя всю одежду, с желанием снять даже пропитанную гарью и потом кожу, Катька направилась в душевую. Она всё же решила прочитать этой ночью Нинкину тетрадь.

Катя заварила крепкий чай, полпачки на стакан, – такой чай сибирские охотники называют «чифир», от него не спится. И, дождавшись когда снайперши уснут, закрывшись на кухне, начала читать рукопись.

Луна смотрела в мутное окно, и перед Катей словно возник образ Нины, рассказывающей ей свою повесть. Переплетающиеся сюжеты сначала удивляли Катю, а потом всё больше и больше стали настораживать. «Не про себя ли она пишет? – этот вопрос всё чаще стучался в сознание охотницы. – Это детские годы. Это несколько лет, проведённые в селе. В каком? Отец Нины-Марины служил в Закавказском военном округе – Грузия и Армения, а до этого, очень похоже, Чечня. Ей тогда шесть лет было, дети так хорошо язык усваивают. Так значит, она и по-чеченски понимала! Может, даже и говорила!»

Катька вспомнила, как однажды на задании, когда они с Ниной были вместе с группой боевиков, старший начал что-то объяснять своим бойцам по-чеченски. Нинка тогда прошептала Кате: «Сейчас они нас в обход поведут». – «Как ты поняла? Откуда ты знаешь?» – удивилась Катька. Та отмахнулась: «Просто догадалась».

Конечно, она язык понимала! А эти исчезновения ночью. Говорила, что книгу на воздухе пишет, даже все часовые уже привыкли, что она по лагерю ночью бродит. Страшная догадка перехватила Катькино дыхание.

Она это! Конечно, она! А Руслан и Лайма всё недоумевали, откуда утечка информации. Письма проверяли! Лучше бы они эту тетрадь нашли и почитали! Значит, это Нина на федералов работала! Тогда в Аргунских горах, в ущелье, когда мы под обстрел попали, она всю дорогу на подходе отставала, хотя не уступала никому в скорости и выносливости – видимо, какие-то знаки оставляла. По ним-то русские нас и нашли и через Аргунское ущелье прорвались! Многие тогда погибли, и Любка тоже. Да и меня ранило, еле спасли. Лес рубят – щепки летят. Но ведь она и на себя, как говорят, огонь вызывала – сама ранена была!

Катька дрожала от волнения, продолжая читать. В голове стучало: что это? Предательство? Шпионаж? Или героизм, прикрытый иллюзорной паутиной чёрного юмора бывшей журналистки?!

Один за другим страницы тетради поведали ей всю мерзкую правду об этой войне. О закулисных переговорах военного начальства с боевиками, о подпольной торговле оружием, нефтяных махинациях и работорговле. Среди изменённых имён и названий мест мелькали настоящие имена и события. Много было написано о снайперах из отряда «Белые колготки», об их судьбах, почему и как они попали на эту войну. Нина даже говорила о войне Катиными словами: «А война, как я поняла, это такое страдание, которое никаким криком не выплачешь, и унижение, постоянное унижение из-за человеческой жестокости, с которой никакая, даже звериная жестокость не сравнится. Зверь зверя загрызает от голода, чтобы пищу себе добыть. Сытый зверь другого не тронет, а человек человека убивает из корысти, зависти, злости, мести – да много из-за чего. И все эти убеждения про военную доблесть – выдумки, чтобы жестокость оправдать. А мне нет оправдания. Матери тех, кому я жизнь укоротила, иногда в глазах стоят, а их рыдания, как сибирский ветер, в ушах стонут».

Охотница вспомнила, как после этих слов Нина шепнула ей: «Да ты, Перец, и не убивай. По ногам целься.»

Мелькнули в памяти охотницы таёжные пожары, и как их гасили «огонь огнём». Сначала пламя начинало лизать мшистые заросли у корней деревьев, потом мгновенно факелом вспыхивало на верхушках, молниеносно захватывая всё больше и больше пространства, ненасытно пожирая таёжные богатства. И во время пущенный умелой рукой навстречу другой пожар поглощал первый, как клин клином, спасая от стихийного бедствия.

В Катькиной душе после прочитанного вспыхнула ненависть и злость от мысли, что рядом с ней была разведчица, так ловко казавшаяся своей! Однако другой пожар, посланный сознанием навстречу первому, горел внутри, нашёптывая: «А кто же ты, Катерина Семёнова? И что ты делаешь на этой войне? Почему не нашла в себе смелости сбежать отсюда? Против кого воюешь?» Может, в стекле оптического прицела ты видела тех, с кем училась вместе, на танцы ходила, встречалась где-то в родных местах? Ведь говорила тогда Нинка, что у села Старые Атаги воюют парни из Забайкальского военного округа. Она и это знала, ещё шутила, что ЗабВО – это забытый богом военный округ.

Так два пожара, разбушевавшихся в Катькиной душе, поглотили друг друга и угасли в тихих рыданьях. Катя устало плакала, понимая, что какой-то кусочек её самой умер вместе с Нинкой; внутри что-то надломилось, рассыпалось, так хрустят под ногами на таёжных тропах отмершие сосновые ветки.

Луна начала бледнеть, и рассвет растекался по небу бледно-розовыми мазками Заключительные страницы романа были написаны остро и в то же время обречённо – Нина-Марина будто предчувствовала свой скорый уход. Катя печально смотрела на тетрадь. Она твёрдо решила никому не рассказывать о прочитанном. Это была теперь их тайна, её и Нинки.

 

 

                                              СЛЁЗЫ

 

      В Катькиных глазах стояли слёзы, блестя в солнечных бликах Сены. Она приподняла свой бокал, и, не чокаясь как водится, мы выпили за помин души.

– А ты знала про всё это? Про торговлю оружием?

Катя покачала головой:

– Нет. Но догадывалась, что не за идею он под пули подставлялся. Фатима много чего знала, но, как настоящая кавказская женщина, молчала. Скрытная она. Хоть мы и подруги, но об этом она со мной не говорила. Это были мужские дела. После того, как я на снегу долго пролежала, болела я почти месяц. Фатима меня к себе забрала и выходила.

Катька продолжала:

– Я вот всё думала, как бы мы жили, если бы он остался жив. Была бы это мирная жизнь? Или, может быть, банки грабили, как Бонни и Клайд? Забыть не могу его слова: «Впереди у нас Лондон, ты мне там будешь нужна». Почему именно «нужна»? Я теперь стараюсь одеваться стильно. В память о нём. Он так хотел.

Катя провела рукой по подолу модной юбки, с тоской глядя куда-то вдаль, словно в прошлое.

– А знаешь, я ведь Нинкину тетрадь в Канаду привезла. Всё хотела её последнюю волю исполнить. Думала издать книгу в переводе. На английском или французском. Да всё не до того было. Надо опубликовать «Ветер войны».

Ведь та война, на которой я побывала – не последняя. Если книга хоть одну жизнь спасёт – это уже удача. Многие верят, что воюют за идею, за свободу, за правду. А каждая война – только коррупция и алчность, что ломают тысячи судеб!

Катя задумалась, глядя на меня долгим испытывающим взглядом.

– Вот кажется мне, Таня, что встреча наша не случайна. Помню, ты стихи и рассказы писала. Да и иллюстрации к ним рисовала.

– Писала – вздохнула я.

– Помощь мне нужна – Нинину книгу к печати подготовить. Мне кажется, у тебя получится.

Я кивнула.

– Что ж. Подумаю. Неожиданно, конечно. Но можно нам вместе этим заняться.

Мы опять замолчали.

– Ну а что же потом? В Канаде?

Я взглянула в печальные глаза своей одноклассницы.

– Потом? – переспросила Катя. – Потом я шесть лет канадские документы получить не могла. Война закончилась. Статус беженки не давали. Все эти разговоры с адвокатами и суды годами тянулись. Депортации очень боялась: для России я преступница, уголовная и военная.

Друг Фатимы на работу меня в свой магазин взял. Работала продавцом в магазине модной одежды. В деньгах не нуждалась, Руслан успел мне приличную сумму перевести.

Уже стала искать другие возможности, чтобы получить вид на жительство в Канаде, но вдруг один случай изменил всё. Как наша Лайма говорила, его величество случай.

 

 

 

 

 

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload